Избранные

История о Camaro

Мой отец, чтобы выплатить ипотеку, решил продать свой Shevrolet 1969 года, который он всегда очень любил. По объявлению приехал состоятельный коллекционер. Он осмотрел автомобиль и спросил, почему тот продает его. Отец объяснил, что ему нечем выплачивать долги. Коллекционер заплатил деньги, затем вышел чтобы взять кое-что в своей машине, сел за руль и уехал.

Коллективная стрела

Язык создаёт реальности, он исходит изнутри нас. Мир на самом деле не состоит из атомов или электромагнитных волн, он состоит из языковых структур неким образом подвешенных в нём и выраженных через нейронные сети мыслящих мозгов. Вот почему мир на самом деле это некий продукт осознания, это некая морфогенетическая паутина внимания, приходящего в него и переживающего приливы и отливы в соответствии с ясностью наблюдающего разума. И вопрос заключается в том, что является катализатором языка, энзимами социального воображения, что способствует процессу расплавления и отливки заново интеллектуальных форм и моделей чтобы мы могли продвигаться всё глубже и глубже в конструкции нашей фантазии. Движимые верой что человеческое воображение в конечном счёте открывает путь в измерение человеческого великодушия, что внутри есть зеркальный зал наших исторических отражений, мы разыскиваем жемчужину огромной ценности, целостность, интеграцию, должное отношение к себе и всему миру исходящее от вселенной, питающего вселенную, скармливающую будущее и уважающее прошлое, и это лишь вопрос взаимоотношений с тем, что уже ждёт нас там.

Язык сделал нас чем-то большим, чем обезьян охотящихся группами, он сделал нас обезьянами, охотящимися группами, у которых есть мечта. И потеря этой мечты дала нам наше величие и наш позор, наше оружие, наши технологии, наше искусство, наши надежды, страхи. Всё это выросло из нашей способности выражать свои мысли и общаться друг с другом, и я говорю об этом в самом широком смысле, для меня величие человеческого животного это мыслительная активность, песня, танец, скульптура, поэзия, все эти виды когнитивной деятельности. Когда мы принимаем в них участие, мы переходим из сферы животной организации в сферу по настоящему глубоких отношений с трансцендентным. Поэтому то, на что я надеюсь и что я вижу происходящим на самом деле я думаю что мы на правильном пути рождения нового человечества, которое вот-вот произойдёт, но нам ещё предстоит принять много решений на счёт того, насколько трудным будет это рождение, чего это потребует от нашей матери Земли, какую форму должен обрести ребёнок, когда он наконец родится. Подобные решения художественно одарённые люди могут принимать и контролировать их исполнение, большинство же людей боится подсознательного.

В некотором смысле нас подвели поэты, которые не смогли придумать песню или некое видение, которое могло бы настроить нас всех в унисон. Поэтому мы находимся в абсурдний позиции, когда мы способны на что угодно, но лишь засоряем наше собственное гнездо подталкивая себя к токсификации планеты и вымиранию. Всё потому что поэты и художники не смогли сложить для нас нравственное видение. Нравственное видение должно приходить из бессознательного не имея ничего общего со всеми этими постмодернистскими движениями в искусстве, деконструкционизмом, дизайном и подобными ему.

По сути я высказываю очень консервативную, но волнующую программу для искусства, поскольку задача искусства спасать душу человечества и что-угодно меньшее будет лишь паникой в объятом пожаром Риме, потому что если художник избравший сам себя за способность находить дорогу в иное, если художник не в состоянии найти её, значит её не найдёт никто.

Природа не молчит, это человек глух чтобы открыть наши уши, как и наши глаза, и воссоединится с замыслом живого мира. Мы коллективно создаём стрелу летящую из гущи истории в направлении вневременья, возможно даже в направлении нематериального, стрелу направляющую идею что человек благ, что человек добро, в этом наша надежда на искусство и воплощение этого предназначения никогда не было ближе, чем в настоящий момент.

Производная феномена

Не так уж удивительно что время это нечто, что мы генерируем, оно не существует в каком-то физическом смысле, это нечто производимое нами при помощи метаболизма и его структура является таковой что в ДНК заложены бесчисленное количество событий упорядоченных ею ради отражения модальности, функции восприятия существа посредника в котором она себя обретает. Разве это не выглядит очевидным?.. И значит время, то как мы испытываем его течение это в действительности есть последовательность наблюдения нашего собственного генетического материала, а модель времени такого материала верна природным условиям потому что он был сформирован архитектонической динамикой природы, её композицией, сочетанием частей в одном стройном целом.

То есть мы не то чтобы расшифровываем оккультное китайское пророчество чтобы предложить пересмотр физических законов, она графически и символически встроена в этот сценарий, это та же самая схема, которая встроена в нашу генетическую конструкцию. Нам даже проще извлечь её из китайской книги перемен, эта структура словно розеттский камень позволяющий расшифровать не динамику самой информации но динамику человеческого организма и опыта как такового который придаёт форму нашей собственной макромолекуле содержащей информацию всех наших поколений, которая в известном смысле представляет собой что-то вроде гиперинтеллектуального существа или сообщества в которое мы встроены вместе с иллюзией нашего индивидуального сознания и способствующей хранению, передаче, развитию и функционированию существующего организма.

Каким образом вещи, предметы и ситуации начинают существовать, как они поддерживают своё существование и как они исчезают? И что такое развертывание мира как восприятие переживания его нами?

Воображение

Мы были выделены из обезьяньего существования фактом наличия у нас странных пищевых привычек. И последствия этих странных привычек в том, что теперь обезьяна может мечтать о трансформировании своей коллективной души в летающую тарелку. Вот цель, лежащая впереди, в конце истории.

История не продолжается бесконечно пульсируя столетиями в будущее. История ведёт к трансформации этой планеты в течение нашей жизни в кибернетическое, биологическое, физическое существо, общность. Не только человечество, но и вся жизнь на Земле борется сегодня за своё рождение.

Вся вселенная материи это утроба разума. И задача человеческих существ это вывести общность человечества из лабиринта материи в мир воображения. Воображение, вот где все мы будем жить. Воображение, вот где душа человека дома.

Внешняя память

Появление органической жизни из того что ей предшествовало и появление языка у немого зверя, случившееся каких-нибудь сто тысяч лет назад, появление планеты мгновенно объединяемой посредством электричества и средств информации, а это началось лишь сто лет назад и всё ещё продолжается, является потрясающим чудом, которое вряд ли кто-либо мог себе представить. Это абсолютно иррационально, это не заполнить огнём потребления. Ты всего лишь должен переступить через это нивелирование унаследованное нами от этих пустых экзистенциальных научных идей. И когда мы сделаем это подняв глаза к истинной, живой, заряжённой духом реальности существующей в природе, в обществе, в наших возлюбленных, в самих себе, тогда мы увидим что хвост павлина и есть трансцендентальный объект в конце времён.

Невероятное, невыразимое нечто манящее с той стороны исторического ландшафта, отбрасывающее огромную тень, которую мы можем проследить до самого рождения вселенной. И мы всегда были во власти этого странного сверкающего словно радуга аттрактора, в точке притяжения двигающей всю нашу поэзию, наше искусство. Лучшие моменты всегда были заворожены крошечной искрой этого алхимического совершенства вспыхивавшего на мгновение в нашем разуме, в нашей жизни, в нашем восприятии. И мы занимаем особую позицию по отношению к этому. Миллионы тысяч поколений человеческих существ пришли и ушли, и могли лишь мельком заметить это в экстазе эротизма и психоделического расширения сознания и этуальной магии, но мы последние люди, за нашими пределами лежит царство тайны. Если в нас найдётся храбрость чтобы шагнуть вперёд в эту бездну, поверить что природа наградит мечтателя, который так устал скитаться.

Все непременные условия соблюдены и хвост павлина с каждым днём становится всё ярче и ослепительнее, всё притягательнее, и мы чувствуем сейчас как он врывается в наши сны, врывается в наши просыпающиеся глаза. Существование этого аттрактора всегда давало людям смысл и наследники этого смысла, и мы следовательно обладаем преимущественным правом сложить всё это вместе в одно целое и стоять в конце истории полные готовности шагнуть в таинственное и достичь совершенства.

Радости больше чем вы можете себе вообразить

Я не пытаюсь исправить проблему, я исправляю свои мысли и затем проблема исправляет сама себя.

Наше тело всё время говорит с нами. Если бы мы только нашли время послушать.

Каждая клетка тела реагирует на каждую нашу мысль и каждое слово.

Как только человек заболевает, ему надо поискать в своем сердце, кого надо простить.

Любовь к другому человеку – это прекрасно, но она проходящая, а роман с самим собой вечен.

Любите семью внутри вас: ребёнка, родителя и годы, которые их разделяют.

Точка силы находится здесь и сейчас – в наших умах.

Всё, что вы даёте, вы получаете назад.

Отпустите прошлое с любовью, будьте благодарны ему за то, что оно привело вас к подобному осознанию.

Если вам пришла в голову мысль негативного характера, то просто, искренне скажите ей — Спасибо за участие.

Люди, которые не испытывают к себе любви, как правило, не умеют прощать.

Любите себя прямо сейчас, не ждите, когда станете совершенными.

Если мы берём что-то без разрешения – мы теряем, если отдаём – получаем, и по-другому быть не может.

Отдайте десятую часть вашего дохода – и готовьтесь к новым денежным поступлениям.

В мире всего в достатке, он только того и ждёт, чтобы вы решили ознакомиться с его несметными богатствами.

Денег – гораздо больше, чем вы можете потратить.

Людей – больше, чем вы встречали за всю свою жизнь.

Радости – больше, чем вы можете себе вообразить.

Если вы осознаете это, у вас будет всё, что пожелаете.

Всё, что вы должны знать, придёт к вам в нужном месте, в нужное время.

Упанишада

Знай же что Атман владелец колесницы
Тело колесница
Рассудок колесничий
Разум поводья
Чувства кони
Предметы восприятия пути

Кто наделён распознаванием
Чей разум всегда сосредоточен
Чувства у того знают узду словно добрый конь у колесничего

Кто понятлив, разумен, всегда чист тот достигает места откуда он больше не рождается

Твёрдое владение чувствами считают йогой
Тогда человек становится неотвлечённым
Ибо йога приходит и уходит

В сердце сто артерий
И одна из них ведёт к голове
Идущий по ней вверх достигает бессмертия

Туман
Дым
Солнце
Ветер
Огонь
Светлячки
Молния
Кристалл
Луна
Эти предварительные образы суть проявления в Брахмане при упражнениях йоги

Когда с появлением земли, воды, огня, ветра, пространства развивается пятеричное свойство йоги то нет ни болезни, ни старости, ни смерти для того кто обрёл тело из её пламени

Лёгкость, здоровье, чистый цвет лица, благозвучный голос, приятный запах, незначительное количество выделений, мочи и кала суть первые проявления йоги

Вибрация чистоты

То, что я вам предлагаю сейчас увидеть — это чисто научный подход, в том чтобы осознать какое значение в настоящее время имеет для вас раскрытие вашего сердца. Если вы освоите и осознаете могущество сердца, то у вас изменится всё в жизни и прежде всего вы сами. Вдруг начнет приходить удача, все обстоятельства жизни начнут складываться в вашу пользу. И чем глубже вы овладеете этим потенциалом – тем ощутимее и нагляднее будет результат.

С рождения человеку прививают ложное мышление, основанное на том, что все проблемы нужно решать посредством влияния на внешние обстоятельства. Но это не так. Если вы поверите и сместите свою точку сборки в те знания, что я вам предлагаю, то очень быстро начнёте видеть результаты.

Да, действия в физическом мире нужны, но это вторичный фактор. Практически всем уже известно, что вибрации на Земле повышаются, и чтобы оседлать волну, и не выпасть из потока жизни, соответственно, нужно повышать свои вибрации. Какой у нас самый мощный поставщик высоких вибраций? — Наше сердце.

Многие не придают должного значения своему сердцу. Нам с детства привили значимость ума и потому мы так зациклены на нём. И не знаем могущественной силы скрытой в сердце. Поэтому многие сейчас испытывают такие сложности в жизни. Поэтому многие чувствуют словно попали в полосу турбулентности и никак не могут из неё выбраться.

Каким образом создалась полоса турбулентности и почему она увеличивается

Из — за разности потоков. Как мы знаем, мир наполнен энергиями, всё создано из них, а те в свою очередь созданы из импульсов. И качество энергий зависит от частоты волнового колебания, то есть от частоты и направлений этих импульсов, вибраций.

Представьте что вы самолет (на самом деле, чисто физически человек есть поток или точнее сгусток потоков энергий), и вокруг вас пространство чьё вибрационное поле 95Гц. Пространство Земли сейчас вибрирует на данной частоте (хотя и не столь важно на какой именно). Вы как самолет, поток энергий тоже вибрируете, но ваша частота допустим 35Гц. Почему ваша частота может быть меньше? Потому, что есть внутри и это может быть страх (за свою жизнь, за будущее). Частота страха – 7,8Гц. А также беспокойства, иногда гнев, печаль, сомнения, зависть, борьба с обстоятельствами жизни, борьба со своими состояниями. Например частота гнева, чувства вины, самоосуждения вообще 3,7Гц.

И вот вы таким потоком, самолетом несётесь сквозь время и пространство. Ваш поток не сихронизирован с энергетическим потоком атмосферы и вас начинает болтать. Но если бы ваши вибрации совпали с вибрациями пространства, то вы бы двигались легко, чувствовали себя комфортно и уверенно, в вас воцарилась бы гармония.

И это то, что начало бы менять вашу физическую жизнь. И если бы вы раскрыли в себе любовь (а её частота вообще 1’000Гц) и затем радость, то ваша жизнь приобрела бы самое высокое качество. Вам открылись бы до сих пор неведомые возможности, самые лучшие варианты судьбы. Для этого нужно открыть сердце.

Практика медитации раскрытия сердца

Направьте своё внимание внутрь своего сердца и наблюдайте. Если ум отвлекает — направляйте раз за разом вновь внимание в своё сердце. Полностью доверяйте своим ощущениям. Внутри вашего сердца находитесь вы настоящий, божественный, там внутри сердца находитесь вы как плазма любви. Вы есть любовь. Опыт закончен.

То чувство несвободы, которое вы испытываете — есть следствие запрета быть собой. И запрет растворится, если вы проникнете внутрь своего сердца. Идите внутрь. Сосредоточьте своё внимание только на том, что идёт изнутри сердца.

Не надо отчаиваться если вам будет казаться что не получается, ничего не чувствуете и ничего не происходит. Просто ваше внимание упирается в ту печать, что закрывает ваше сердце. Но ваше внимание и есть тот импульс, та энергия, способная её растворить.

Улавливайте всё более тонкие ощущения из сердца, проникайте в них, расширяйтесь в них, становитесь ими. Эти ощущения не держите в своём сознании, а впитывайте своим телом, принимайте своей физической жизнью. Вы будете всё явственнее чувствовать плотные энергии зажимов, блоков, страхов как в сердце так и в теле.

По отношению к страхам применяйте практику сдачи, о которой я много писал и говорил. Вы начнёте себя вспоминать. Вы будете видеть, что вы это не то, что о себе всегда думали, совсем не то. И увидите в каких рамках себя держали. Там, внутри сердца вы постепенно начнёте нащупывать свои подлинные энергии, своё чистое и невинное состояние.

Тем самым вы будете расширять канал своих вибраций, выпускать высокочастотные энергии из подавленного состояния в своё сознание и физическое тело.

В вас начнёт рождаться чувство радости и счастья, что наконец то вы к себе возвращаетесь. Вы увидите внутри то, для чего вы сюда пришли, что вы принесли в себе. Нужно сдаться до конца и довериться той любви, что есть Вы. Развернуться в ней. Вы обретёте силу потока. Вы осознаете, что больше вам не о чём беспокоиться. Вибрация любви, станет создавать для вас вашу новую жизнь.

Сон Миямото Мусаси

После утренних тренировок Миямото Мусаси спал, сидя на своем почетном месте в большом Зале Задумчивости. Створки на окнах были подняты, и приятный ветерок легко поигрывал складками одежды спящего мастера, как называли опытного фехтовальщика, не знавшего поражений и почти постоянно пребывающего в полудремотном состоянии. Но это не было усталостью старого человека, прожившего долгую и трудную жизнь. Только ближние ученики, посвященные в тайны искусства иайдо, знали истинную цену этому «сонному состоянию».

Путь меча Миямото Мусаси начал постигать еще в раннем детстве. От своего отца, известного фехтовальщика, он воспринял азы этого искусства. Но отец быстро отослал от себя Миямото, полагая, что больших успехов его ученик-сын достигнет, обучаясь у других мастеров. И будущий спящий мастер ушел в мир и стал по крупицам собирать те элементы, которые, будучи соединенными воедино и пропущенными через сито многолетнего опыта, формируют нечто, имя которому – Мастерство.

Мастер научился отражать удары, приходящие в любое время суток и с любой стороны, отражая их тем, что было под рукой, или уклоняться от неповторимой встречи с мечом. Он умел фехтовать, передвигаясь по тонкому брусу, на какой бы высоте тот ни был расположен. Наконец, Мусаси познал искусство фехтования двумя мечами и получил высшее звание мастеров искусства быстрого меча – ретодзекай. Многому научился Мусаси у своих наставников, не меньшему научила его долгая и многотрудная жизнь, полная бесконечных тренировок, поединков и сложных испытаний. Когда же он сам стал учителем, то, продолжая по воле отца традицию семьи, подготовил немало блестящих мастеров.

Мусаси знал, что истинного мастерства смог достичь только тогда, когда увидел успехи своих учеников в постижении искусства фехтования. Именно это доказывало жизненность и правильность выбранной системы обучения, системы, разрабатываемой им в течение всей жизни. Именно тогда и появились у Миямото Мусаси навыки «сонного бодрствования», когда до предела обостренное чувство харагэй управляло его внешними помыслами, действиями, жестами и в то же время не мешало внутренним размышлениям и самосовершенствованию.

Миямото вспомнилось, как когда-то давно к нему пришел один из очередных учеников. Это был самурай, уже неплохо владевший мечом. Но Мусаси заставил его выполнять только черновую работу, наряду со слугами в доме. А через несколько лет начал, подкравшись сзади, наносить ученику неожиданные удары учебным мечом, веником, веточкой или любым предметом, попавшимся под руку. Вначале молодой самурай пропускал все удары, которые настигали его днем и ночью, во время работы или приема пищи. Но постепенно он научился уклоняться от ударов или старался защититься от них подручными предметами. И вот однажды ученик сам решился напасть на учителя. Ученик подкрался к Мусаси в тот момент, когда тот следил за приготовлением пищи. Мусаси, сняв крышку с котла, помешивал ароматное варево длинной ложкой-мешалкой. Именно в этот момент ученик, подкравшись к учителю сзади, обрушил на голову мастера учебный меч.

Но Мусаси, не прекращая помешивать пищу в котле, отразил удар, прикрывшись крышкой от котла, и сильным ударом ноги отбросил своего незадачливого ученика далеко в угол. А когда тот, опомнившись, хотел подняться, то внезапно отпрянул и застыл, увидев над собой ложку-мешалку, наполненную огненным варевом, которое в данное мгновение было пострашнее боевого меча. Ученик-самурай получил наглядный урок искусства харагэй, делающего наставника практически неуязвимым.

Мысли наставника часто возвращались к тому, что на овладение всем комплексом умений и навыков требуется много десятилетий кропотливого труда, тренировок тела, совершенствования техники и укрепления духа. Да и границ всего комплекса еще никто не обозначил. Как бы хотелось сократить этот период хотя бы на десятилетие, а может, и больше. Тогда выигранное время могло бы пойти на дальнейшее совершенствование. И это накопленное рядом поколений совершенство позволило бы сделать новый качественный скачок и вознести искусство владения мечом на новую ступень.

В противном случае ученики будут только старательно копировать учителя, слепо подражая ему, и это в конце концов приведет вырождению. Таковы законы искусства: мастерство выхолащивается и приходит в упадок, если виртуозному владению техникой не сопутствуют богатое внутреннее содержание и духовное совершенство. А это означает смерть школы и упадок искусства, утрату традиции и невозможность передать ее будущим поколениям.

Уголки губ Мусаси чуть приподнялись в слабой улыбке – он опять вспомнил, как принял его отец после долгого обучения в других школах. Он не стал расспрашивать сына, уже ставшего мастером, о премудростях, почерпнутых у известных мастеров. Отец пристально посмотрел в лицо сына, а затем поклонился ему так, как кланялся мастерам, равным ему по уровню владения школой. И этот поклон отца, признавшего в Миямото мастера, был самым дорогим подарком для молодого тогда еще Мусаси.

Годы унесли с собой многое, но взгляд отца постоянно напоминал Миямото о том скрытом от многих, но важном для посвященных искусстве выявлять мастера по мельчайшим признакам, по характеру осанки, по взгляду, выражению лица и голосу.

Ученики давно просили наставника написать труд, в котором бы он обобщил свой огромный опыт. Но Миямото все никак не мог взяться за кисть. Трудно было объяснить, чего не хватало ему для того, чтобы начать труд: мастера, близкого ему по уровню владения мечами, большого горя или большой радости? Не было какого-то нового и сильного ощущения, которое бы могло послужить толчком к давно задуманной работе.

Наставник спал тем приятным сном, который приходит к человеку, умеющему работать и знающему цену отдыху и расслаблению. Однажды один из молодых учеников, убирая зал после тренировки, приблизился к спящему Мусаси и подумал: «Вот сидит великий мастер, но я могу приблизиться и незаметно зарубить его». В то же мгновение сверкнувший клинок катаны чуть не обезглавил незадачливого ученика. Мастер оглядел зал и, увидев своего воспитанника, вложил меч в ножны, тихо сказал: «Кажется, впервые чувство опасности подвело меня».

Только через несколько лет ученик осмелился поделиться с наставником своими впечатлениями от увиденного и подтвердить, что чувство опасности никогда не подводило мастера: мысль, родившаяся в голове ученика, мгновенно отразилась в сознании наставника, как луна мгновенно отражается в зеркальной глади абсолютно спокойного озера.

Мусаси дремал, испытывая приятное ощущение спокойного одиночества, помогающего осмыслить высшие идеи бытия. Мастер очень любил это время после утренних тренировок, когда ученики, получив задание, расходились по разным углам большого сада, осмысливая поставленные перед ними задачи и отрабатывая сложные элементы новых техник.

Внезапно характер сна изменился, и Миямото ясно почувствовал, что он в зале не один, чувства опасности не было, но он явно был не один. Наставник увидел мальчика, стоявшего в почтительной позе в некотором удалении от почетного места и державшего в руках свиток, привязанный к молодой сосновой веточке. «Как он мог проникнуть? Полный сад учеников и слуг, система сигнальных колокольчиков… – подумал мастер. – Он преодолел все препоны, и лишь благодаря харагэй я ощутил его приближение!» Хозяин внимательно оглядел гостя. Это был мальчик лет десяти – двенадцати, маленький, худой, одетый в платье монаха.

Лицо его выдавало китайское происхождение. Одет он был бедно, но поза и взгляд показывали, что маленький монах знаком с правилами поведения в обществе. Изображение мальчика слегка светилось в сонном мареве, что придавало ему некоторое сходство с маленьким бодхисатвой. Мусаси слегка кивнул, мальчик поклонился, приблизился, опустился на колени, еще раз поклонился и протянул веточку с привязанным к ней посланием. Развернув свиток, мастер увидел каллиграфически выведенные иероглифы, говорившие о большом умении автора в области изящного письма. Послание на китайском языке гласило:

«Во многие страны распространилась слава о Вашем великом умении в постижении Пути меча. Ваше искусство высоко и совершенно. Но не откажите жалкому последователю великого учения Будды, изведавшему все превратности Пути, в возможности предстать перед Вами и нижайше просить Вас о великой милости – позволить стоять с Вами на одной площадке для фехтования и постигать свет учения из Ваших рук. Прошу также не гневаться на меня, ничтожного, но осмелюсь просить Вас о еще одной милости. Смиренно прошу разрешения внимать Вам и ответить Вашему искусству ретодзекая посредством бумажного веера». Далее следовали стихи:

Сад мой весенний
Ветка цветущая сакуры
Склонилась над камнем

Миямото закончил чтение и оторвал взгляд от свитка. Маленький слуга все так же стоял на коленях, почтительно ожидая ответа.

– Кто твой господин? – услышал Мусаси свой голос.

Но странный гость закрыл рот рукой, давая понять, что лишен дара речи, затем молитвенно сложил руки и поклонился. Миямото дважды хлопнул в ладоши и посмотрел на немого мальчика, который явно не слышал звука хлопков. Почти моментально вбежал слуга, которому хозяин продиктовал краткий, но изысканный ответ, приглашая странного монаха из далекого Китая посетить его жилище. Немой мальчик почтительно, стоя на коленях, принял свиток и, бережно держа его перед собой, растворился в сонном мареве ночи.

Мусаси долго осмысливал происшедшее. Просьба монаха фехтовать против двух разящих мечей бумажным веером была странной. Возможно, пришелец из Китая не знал, что другое имя Миямото Мусаси было Мастер, отрубающий головы. Правда, так Мусаси чаще называли недоброжелатели, которые не осмеливались вызвать его на поединок, но втайне завидовали его мастерству.

Как-то в далекой молодости четверо таких завистников устроили Мусаси засаду в саду одного из монастырей, где Миямото любил прогуливаться после бесед с духовным наставником. Самураи решили напасть на задумавшегося Мусаси одновременно с четырех сторон и убить. Миямото проводил медитацию кин-хин – его ноги в гета равномерно передвигались мелкими шажками на полступни, а глаза были полуприкрыты. В какой-то момент Мусаси вдруг взорвался короткой серией движений «полет бабочки». И только стряхнув с меча кровь, огляделся и увидел четыре обезглавленных тела, лежавшие у его ног и продолжавшие сжимать теперь уже бесполезные мечи.

Мастер пригласил к себе гостя прямо сейчас, не откладывая встречу, ибо это могло послужить поводом для мысли, что старый мастер удивлен посланием и ему надо время для подготовки к встрече. Хозяин спокойно, без тени волнения ожидал гостя, а сновидение, подчиняясь своим непредсказуемым законам, рисовало в сознании мастера картины исполнения дебана-вадза – техники опережающего удара. Эта техника относилась к высшему разделу. Она была воплощением высокого принципа чистоты, принципа Луна в воде – принципа мгновенного отражения. Чаще всего начало атаки можно было уловить по малейшим изменениям во взгляде и дыхании соперника. Конечно, колебания складок одежды, дыхание и другие малозаметные проявления были немаловажны, но глаза были тем главным зеркалом, в котором отражалось все, что произойдет мгновение спустя. По малейшим изменениям взгляда можно было определить момент начала атаки и ответить на нее своим более эффективным движением.

Мусаси приказал слугам и помощникам доложить о приходе гостя и сразу пригласить его в зал. Но монах появился так же внезапно, как и его слуга. Он как будто нарисовался из воздуха и, выйдя на середину зала, вежливо поклонился Мусаси. Легкий светящийся ореол окружал фигуру гостя, придавая ей некую воздушность и бестелесность.

На вид монаху было лет тридцать, не более. Одет он был скромно, телосложение не выдавало в нем большой силы. Выглядел он обычным, самым обычным человеком. Во время службы в любом буддийском храме он ничем не выделялся бы из общей массы монахов. Немой мальчик-слуга стоял несколько позади и сбоку от своего господина и держал в руках красивый бумажный веер, на белой поверхности которого был начерчен иероглиф Дао – Путь мироздания. Монах поклонился и, приблизившись, передал Мусаси маленький свиток. Это была поминальная записка – письмо, в котором автор просил не ставить в вину сопернику свою смерть в поединке. Мусаси достал из шкатулки свою того же содержания записку и положил ее рядом с запиской китайца. Теперь все формальности были соблюдены, и оба мастера готовы были продемонстрировать свое искусство.

Сознание Мусаси отражало происходящее, как ровное зеркало, и он видел все своими глазами и одновременно как бы со стороны, что создавало необычное ощущение двойного присутствия. Слуга передал китайскому мастеру веер, а Миямото обнажил оба свои меча. Кроме вечно молчащего слуги монаха, в зале никого не было.

Соперники вышли на середину зала и замерли друг против друга. Один держал в руках два меча: большой, предназначенный в основном для атакующих действий, и малый, используемый прежде всего для защиты от оружия противника. Второй застыл, зажав между пальцами вытянутой руки бумажный веер с сакральным иероглифом. Оба смотрели друг другу в глаз и не двигались. Так прошло довольно много времени, но ни один из мастеров не сделал ни малейшего жеста, не отвел взгляда. Казалось, что это два изваяния замерли в единой скульптурной композиции, ибо нельзя было уловить даже признаков дыхания.

Поняв, что ни один из них не сделает первого необоснованного движения, оба соперника отступили шаг назад и закружили по залу, демонстрируя тай-сабаки – искусство перемещения, уходов, лавирования. Китаец выдвинул несколько вперед руку с веером, и в то же мгновение острие большого меча, описав в воздухе замысловатую траекторию, мелькнуло над веером, и маленький тонкий лоскут отделился от бумаги и, кружась, плавно опустился на пол зала.

Глядя на себя со стороны, Мусаси не без удовлетворения констатировал, что его двойник, вступивший с ним в единоборство, оказался на высоте и смог изящно продемонстрировать уровень своего мастерства. Миямото видел недостатки и слабые места в стойке и форме передвижения монаха и, почувствовав момент проведения атаки, нанес серию разящих ударов. Здесь были и «полет бабочки», и «мельница», и двойной скрестный удар, и удар, секущий на двух уровнях.

Но китаец, то исчезая, то появляясь вновь, ускользал от ударов и после серии атак все так же представал перед своим грозным соперником, несколько выставив вперед руку с веером. Мусаси вновь почувствовал момент и провел новую серию ударов. Несколько раз он чувствовал, что острие его меча сечет ткань одежды монаха, но достичь большего пока не удавалось. Веер плясал перед глазами, закрывая часть поля зрения и не давая возможности уловить уход соперника. Но Мусаси сам прекрасно владел техникой работы с боевым веером и спокойно обрабатывал своего соперника, бесстрастно фиксируя его слабые места и промахи. Мастер хорошо видел себя со стороны. Строго оценивая свои действия, он не мог найти в них никакого изъяна. Все движения были экономны и изящно отточены.

Сновидение полностью занимало мастера. Неожиданно он услышал далекую музыку – играла флейта и малый барабан отбивал ритм. Звуки этих инструментов были хорошо знакомы любому человеку его круга. Они воодушевляли, придавали новые силы, окрыляли. Мусаси обрушил новый каскад изощренных ударов на этого светящегося человечка. Нет, у него не было злобы или страстного желания изрубить монаха на куски. Мусаси отлично знал, что появление подобной мысли сбивает общий настрой поединка, нарушает правильный ритм дыхания, заметно убавляет силы и прибавляет несоизмеримо больше усталости. А самое главное – притупляется чувство интуитивного предвидения, составляющее незримый стержень искусства.

Вновь и вновь мечи «спящего мастера» секли лоскуты на одежде фехтовальщика веером, но сделать большее ему было не под силу. Внезапно во время одной из атак Мусаси почувствовал, что монах перехватил его движение, схватив большой меч поверх его кисти, и в то же мгновение мастер, описав дугу, упал на пол. Он не услышал звука падения – сон сделал его беззвучным, но чувство полета Миямото ощутил намного острее, чем наяву. Возможно потому, что наяву мастера давно уже никто не бросал. Мусаси мгновенно оказался на ногах, сделал круговой взмах обеими мечами, отсекая пространство вокруг себя, и в то же время почувствовал легкий шлепок веером по затылку. Мусаси отскочил, сделал несколько защитно-контратакующих движений своим смертоносным оружием, но почувствовал новый шлепок, теперь по щеке.

Мусаси не видел своего соперника, но ощущал его близкое присутствие и направлял свои атаки в те места, куда соперник должен был перемещаться. Появление новых лоскутов одежды монаха свидетельствовало о правильности выбранного мастером направления. Но шлепки вновь и вновь настигали его лицо, шею, затылок, преследуя, словно стая обозленных пчел из растревоженного улья, когда можно найти спасение только в воде. В воде! Мусаси мгновенно изменил стиль работы, и шлепки перестали его беспокоить. Монах опять оказался в поле его зрения. Одежда китайца теперь скорей походила на лохмотья, но выражение лица и поза с выставленной вперед рукой с веером остались прежними.

Мягкий стиль «обтекающей воды» гармонично вписывался во все происходящее во сне, но монах вновь стал доставать Мусаси своим веером. Это не выводило мастера из равновесия, но работать становилось все труднее. Движения сделались тяжелыми, а руки и ноги – ватными.

«Непонятный сон», – подумал Миямото, видя со стороны, как монах наносит ему новые шлепки веером. Музыка постепенно усиливалась и теперь звучала откуда-то сверху, но уже не придавала сил и бодрости, а как будто издевалась над беспомощностью мастера.

Неожиданно во время одной из атак Мусаси почувствовал, что его меч достал тело этого неуловимого монаха и, располосовав одежду, оставил на груди кровавый росчерк. Острие большого меча пересекло грудь китайца от правого плеча до левого бока, но только слегка взрезало кожу, почти не повредив мышц. И почти мгновенно жесткий край бумажного веера, сложенного в дощечку, ударил Мусаси в одну из наиболее активных болевых точек на лице. Все поплыло перед глазами мастера, исчез монах со своим немым слугой-мальчиком, исчез зал с рассыпанными лоскутами ткани и каплями крови, алеющими на зеркальной глади пола. Музыка вновь доносилась издалека и вновь была приятной. Ее переливы уносили куда-то вдаль, отвлекали от мыслей о том, что только что произошло в зале. Мусаси погрузился в мир сновидений.

Сколько продолжалось подобное состояние, Миямото не помнил. Он проснулся внезапно, как от толчка в спину. Легкий ветерок поигрывал складками его одежды. В зале никого не было, со стороны двора доносились щебет птиц и негромкие голоса учеников. Мусаси хлопнул в ладоши и удивился звучности хлопка. Вошел слуга, держа в руках охлажденный напиток из лепестков цветов. Влага приятно освежала, восстанавливала ясность мыслей. Наставник вновь ощутил прелесть бытия, легкость дыхания, стряхнул накатившее на него оцепенение.

– Кто входил ко мне сейчас? – строго спросил Мусаси слугу.

– Никто, господин, – с поклоном ответил слуга. – Вы изволили отдыхать после утренних занятий, и вас никто не посмел тревожить. Приходил только немой мальчик-служка с каким-то посланием, но его не допустили к вам, и он ушел, не оставив свитка. Больше никто не спрашивал вас, господин.

Мусаси отпустил слугу, встал, обошел зал, внимательно всматриваясь в обстановку, положение мелких предметов. Пол был идеально чист, все стояло на своих местах, нигде не было видно следов поединка, который Мусаси увидел во сне. Он подошел к шкатулке и открыл ее – его поминальная записка лежала на своем месте, перевязанная шнурком из красной и белой нитей. Никаких следов и подтверждений явности поединка не было. Было лишь непонятное и непроходящее ощущение не то удивления, не то разочарования, хотя ни волнения, ни тем более страха в своем сердце Мусаси не чувствовал.

Весь день до самого вечера прошел обычно. Тренировки сменились беседами с учениками, размышлениями о новых, более эффективных приемах ведения поединка. Вечером Мусаси еще раз обошел зал и еще раз все внимательно осмотрел. Он знал, что без него в этот зал никто не входит, и даже уборку здесь делали, только испросив разрешения. Сегодня Мусаси сюда никого не допускал, и, кроме слуги, приносившего прохладительный цветочный напиток, и его самого, в зале никого не было.

Вдруг что-то случилось с мыслями старого мастера. Они неотступно возвращались к шкатулке с поминальной запиской. Это была шкатулка из черного дерева, изящно инкрустированная снаружи, а внутри покрытая белым лаком безо всяких рисунков и инкрустаций. Миямото взял шкатулку в руки и открыл ее. Поминальная записка лежала в том же положении, в каком он видел ее днем. Мастер уже хотел захлопнуть шкатулку, но заметил, что свиток поминальной записки несколько ближе к верхнему краю. Днем он как-то не придал этому значения, а сейчас, внимательно присмотревшись, заметил, что на дне лежит еще что-то. Мусаси вынул свиток, и холодок пробежал у него по спине, чего с мастером не случалось со времени его детства, когда он сам еще был начинающим учеником. На белом дне шкатулки Миямото увидел белый бумажный веер. Он достал веер и развернул его. В центре красовался иероглиф Дао, а край был ровно срезан.

Мастер держал в руках бумажный веер, и гордая его голова все более и более склонялась на грудь. Он долго стоял в задумчивости и лишь поздно ночью отправился к себе в покои. А утром, когда наставник вышел к ученикам, на его столе лежал первый свиток будущего большого труда, именуемого «Путь меча».

Все было как во сне.

Вызыватель дождя

— Значит, так, — мальчик поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее. — У моего отца есть другая семья. Там моя сестрёнка, ей года четыре, как я понимаю. Мама делает вид, что об этом как бы не знает. Но та женщина всё ждёт, что отец уйдет к ней, потому что он, по всей видимости, обещал. И иногда ставит вопрос ребром. Тогда он срывается из дома и едет её уговаривать. Иногда даже ночью. У нас в семье это называется «ЧП на объекте». Но вообще-то он не уйдет, я так думаю, просто будет ей и дальше голову морочить. У моего младшего брата ДЦП, они как-то с мамой к вам приходили, но вы, наверное, не помните. С головой у брата всё в порядке, он во втором классе учится и в компьютерах уже здорово шарит. А вот с ногами-руками — не очень. А мама всё думает, что где-то есть такое лекарство или ещё что, чтобы его совсем вылечить. Она его на лошадях возит, потому что это среди дэцэпэшников считается самый писк, и копит деньги, чтобы поехать в Крым к дельфинам. А Лёнька лошадей боится и падает с них. А про дельфинов он мне сразу сказал: вот там мне и конец придёт — сразу утону. И ещё они к колдунье ездили в Псковскую область, она с Лёньки порчу снимала. А у бабушки рак, и она всё время от него лечится — иногда в больнице, а иногда народными средствами…

— А ты? — спросила я.

— А я чешусь всё время, и в школе двойки, — с готовностью сообщил мальчишка. (Нейродермит между пальцами и на шее я разглядела ещё прежде). — Что вы мне посоветуете? Как мне всё исправить? И вообще, это возможно?

— Не знаю, — честно призналась я. — Наверное, нельзя. Как нельзя до конца вылечить ДЦП у твоего брата.

— И чего, я тогда пошёл? — он привстал в кресле.

— Ага, только я тебе сначала расскажу историю про вызывателя дождя.

— Хорошо. Я люблю истории, — он поскреб шею ногтями и приготовился слушать.

— Случилась она давно, ещё когда был СССР. Один мой знакомый китаист был с коллегами в Китае в командировке; изучали местные обычаи. И вот однажды им звонит китайский коллега: «В одной провинции уже четыре месяца не было дождя. Гибнет урожай, людям грозит голод. Три деревни собрали последние деньги и решили привезти из другой провинции вызывателя дождя. Вам, наверное, будет интересно посмотреть на него. Только учтите: я вам ничего не говорил, потому что коммунистическая партия Китая колдовство решительно не одобряет».

Учёные, конечно, воодушевились, срочно придумали какой-то этнографический повод и отправились по указанному адресу. Приехали в деревню, и в тот же день туда привезли вызывателя дождя — маленького сухонького старичка-китайца. Он запросил себе хижину на отшибе деревни и чашку риса в день. А с нашими учеными разговаривать наотрез отказался. Старшина деревни сказал: сейчас заклинателю нужно сосредоточиться, подождите, пока он выполнит свою работу. Можете пока пожить у меня дома.

На третий день пошёл дождь. Старичок взял свои (огромные по местным меркам) деньги и засобирался в обратный (весьма неблизкий) путь. Старшина опять передал ему просьбу учёных. На этот раз заклинатель согласился уделить им немного времени.

— Расскажите, как вы вызвали дождь, — сразу, чтобы не терять времени даром, спросил старичка мой знакомый. — Наверное, существует какой-то специальный обряд? Он передается по наследству?

— Вы с ума сошли?! — изумился старичок. — Я вызвал дождь? Я что, маг? Неужели вы могли подумать, что я, в своем ничтожестве, могу управлять могучими стихиями?!

— Но что же тогда вы сделали? — обескуражено спросили китаисты. — Ведь дождь-то идёт…

— Никто не может изменить никого, — назидательно подняв палец, сказал старичок. — Но каждый может управлять собой. Я, скажу без ложной скромности, достиг некоторых вершин в этом искусстве. И вот я приехал сюда, в правильном, гармоничном состоянии, и увидел, что здесь всё неправильно. Нарушен порядок вещей, гибнет урожай, люди в отчаянии. Я не могу этого изменить. Единственное, что я могу, — это изменить себя, то есть стать неправильным, присоединиться к тому, что здесь происходит. Именно это я и сделал.

— Ну, а потом? Откуда дождь-то?

— Потом я, естественно, работал с собой, возвращая себя обратно в правильное состояние. Но поскольку я был уже един со всем прочим здесь, то и оно вместе со мной, постепенно, с некоторой инерцией, вернулось на правильный путь. А правильным для этой земли сейчас является её орошение. Вот поэтому и пошёл дождь. А вовсе не потому, что я его «вызвал»…

— Но если всё так просто, почему же вы взяли за это такие большие деньги? — спросил один из ученых. — Крестьянам пришлось буквально продать последнюю рубашку, чтобы заплатить вам…

— Потому что я уже старый и немощный человек, а когда я присоединяюсь к дисгармонии, мне становится так же плохо, как и всему вокруг вместе взятому. Добровольно перейти из правильного состояния в неправильное — стоит очень дорого, — вызыватель дождя знАком показал, что аудиенция окончена.

В тот же день он уехал обратно в свою деревню, а ученые отправились в Пекин.

Мальчишка долго молчал. Потом спросил:

— Но вы ведь не просто так мне это рассказали? Вы думаете, что я…

— Именно. Причем тебе даже не надо, как старому китайцу, присоединяться и загонять себя в общую дисгармонию. Ты со своими двойками и почесушками уже там. При этом это всё не твоё лично, так как ты умён — так рассказать о семье в твоём возрасте может далеко не каждый — и, судя по медицинской карточке, которую ты мне принес, в общем совершенно здоров.

— И как же мне самому вернуться в «правильное состояние»?

— Упорно и даже фанатично делать всё то, что ты сам внутри себя считаешь правильным, но до сих пор не делал.

Мальчик подумал ещё.

— То есть учить до посинения уроки, — нерешительно начал он. — По утрам — гимнастику себе и Лёньке, потом обливаться холодной водой и Лёньку обливать, не есть чипсы, держать ту диету, которую дерматолог советовал, после школы с Лёнькой в парке на велосипеде (он на велике ездит лучше, чем ходит), не считать всех в классе придурками и найти в них достоинства, как мама советует… И вы думаете, это поможет?

— Есть такая простая вещь, как эксперимент, — пожала плечами я. — Попробуй на практике, и всё станет ясно. Не догонишь, так согреешься…

— А сколько надо пробовать?

— Ну, если считать, что китаец тренировался лет 50-60, и у него ушло три дня, а ты только начинаешь… Думаю, для начала надо взять три месяца, а потом оценить промежуточные результаты и либо уже забить на всё это, либо продолжить… Стало быть, получается, что ты придёшь ко мне с отчётом сразу после лета, в начале сентября. Хорошо?

— Ага, — сказал он и ушел.

Я о нём помнила и искренне переживала за его успех. В таком возрасте что-то последовательно делать несколько месяцев подряд без всякого контроля со стороны очень трудно. Сможет ли он?

Он записался на второе сентября.

— Лёнька! — сказал он мне с порога. — Мама думает, что это лошади помогли и лекарство из Германии. Но мы-то с ним знаем… Я ему про китайца рассказал. Он понял, он у нас умный.

— Отлично! — воскликнула я, подумав, что закалка, тренировки на велосипеде и внимание старшего брата просто обязаны были заметно улучшить состояние маленького брата. — А ещё?

— А ещё бабушка: врач сказал, что у неё хорошая ремиссия, и он её как минимум на год отпускает.

— А ты?

— Я год всего с двумя тройками закончил, а папа недавно сказал, что он и не заметил, как я вырос, и, может быть, ему есть чему у меня поучиться. Например, на диете сидеть (руки были чистыми, это я заметила прямо с порога, но летом ведь всегда улучшение)… Так что же, получается, эта китайская штука и вправду работает?!

— Конечно, работает, — твердо сказала я. — Разве ты сам не доказал это?

Карма

Анна Валерьевна умерла достаточно спокойно. Инсульт произошел во сне, и потому проснулась она уже не у себя в кровати, а в просторной комнате с множеством других людей, как и она, ожидавших увидеть нечто иное.

Потолкавшись среди народу и выяснив что к чему и где, Анна Валерьевна протиснулась к большому справочному бюро, которое сначала направило её обратно в очередь, потом на выход и только с третьего подхода (к вящему удовлетворению Анны Валерьевны, ибо и не таких бюрократов штурмом брали) операционист удосужился пробить её по базе данных и сообщил:

— Вот распечатка кармы, третий кабинет направо за левым углом — получите комплектацию. Потом подойдёте. Следующий.

Анна Валерьевна послушно взяла распечатку, ничего в ней не поняла и проследовала в указанном направлении.

— Карму давайте! — Анна Валерьевна подпрыгнула от неожиданности.

— К-карму?

— А вы можете дать что-то еще? — цинично поинтересовались за стойкой и буквально вырвали из рук Анны Валерьевны распечатку. — Так, карма у вас, скажем прямо, не ахти. Много с такой не навоюешь.

— Я не хочу воевать. — испуганно пролепетала Анна.

— Все вы так говорите, — отмахнулись от неё и продолжили, — на ваше количество набранных баллов вы можете купить 138 земных лет человеческой жизни, 200 лет птичьей или лет 300 в виде дерева или камня. Советую камнем. Деревья, бывает, рубят.

— Сто тридцать восемь… — начала было Анна Валерьевна, но её опять перебили.

Именно сто тридцать восемь лет стандартной и ничем не примечательной жизни, заурядной внешности и без каких-либо необычностей.

— А если с необычностями?… Это я так, на всякий случай… уточняю…

— Ну, выбирайте сами. Необычностей много. Талант — 40 лет жизни, богатство — в зависимости от размера, брак, честно вам скажу, полжизни гробит. Дети лет по 15 отнимают… Вот вы детей хотите?

— Нет… то есть да… двоих… нет, троих…

— Вы уж определитесь.

— Брак, троих детей, талант, богатство и чтобы по миру путешествовать! — на едином дыхании выпалила Анна Валерьевна, лихорадочно вспоминая чего ей ещё не хватало в той жизни, — и красоту!

— Губа не дура! — хмыкнули из-за прилавка, — а теперь, уважаемая Анна Валерьевна, давайте посчитаем. Брак — это 69 года, остается 69. Трое детей — еще минус 45. Остается 24. Талант, допустим, не мирового масштаба, так, регионального, ну лет 20. А богатство лет 20 минимум. Лучше надо было предыдущую жизнь жить, недонабрали лет.

— А вот… — прикусила губу Анна Валерьевна, — если ничего…

— А если ничего, то 138 лет проживете одна в тесной квартирке, достаточной для одного человека и при здоровом образе жизни в следующий раз хватит на побольше лет — отбрили Анну Валерьевну.

— И ничего нельзя сделать?

— Ну почему же? — смягчились за прилавком, — можем организовать вам трудное детство — тогда высвободится лет 10. Можно брак сделать поздним — тогда он не полжизни отхватит. Если развод — ещё кредит появится, а если муж сатрап, то авось и талант мирового масштаба сможем укомплектовать.

— Да это же грабёж…

— Свекровь-самодурка карму неплохо очищает, — проигнорировали её возмущение и продолжили, — можно вам добавить пьяного акушера и инвалидность с детства. А если пожелаете…

— Не пожелаю! — Анна Валерьевна попыталась взять в свои руки контроль над ситуацией, — Мне, пожалуйста, двоих детей, брак лет этак на 40 по текущему курсу, талант пусть региональный будет, ну и богатство чтобы путешествовать, не больше.

— Все? Красоты вам не отсыпать? У вас еще 50 лет осталось… нет? Тогда комплектую… — девушка за прилавком достала кружку и стала высыпать в неё порошки разных цветов, приговаривая себе под нос: «брак сорокалетний, есть, дети — две штуки есть, талант… талант… вот пожалуй так, деньги… сюда, а остальное от мужа ещё… Всё!»

Анна Валерьевна недоверчиво покосилась на полулитровую кружку, заполненную цветным песком, которую ей протянули из-за прилавка.

— А если, скажем, я талант не использую, я дольше проживу?

— Как вы проживете — это ваши проблемы. Заказ я вам упаковала, разбавите с водой и выпьете. Товары упакованы, возврату и обмену не подлежат! Если вы пальто купите и носить не будете – это уже ваши проблемы.

— А…

— Счёт-фактура вам, уверяю, не пригодится.

— А…

— Да что вы всё «А» да «А»! судьбу вы себе выбрали, предпосылки мы вам намешали, все остальное в ваших руках. Кулер за углом. Следующий!

Последнее, что успела подумать Анна Валерьевна перед собственными родами, было: «Вот вроде всё с моего ведома и разрешения, а такое ощущение, что меня все-таки обдурили». Хотя нет, мимолетной искрой у неё в мозгу успел промелькнуть интерес к тому, как её назовут.